Это человек опытный,
себе на уме, не злой и не добрый, а более расчетливый; это тертый калач,
который знает людей и умеет ими пользоваться. Он осторожен и в то же время
предприимчив, как лисица; болтлив, как старая женщина, и никогда не
проговаривается, а всякого другого заставит высказаться; впрочем, не
прикидывается простачком, как это делают иные хитрецы того же десятка, да
ему и трудно было бы притворяться: я никогда не видывал более проницательных
и умных глаз, как его крошечные, лукавые "гляделки"*. Они никогда не смотрят
просто - все высматривают да подсматривают. Моргач иногда по целым неделям
обдумывает какое-нибудь, по-видимому, простое предприятие, а то вдруг
решится на отчаянно смелое дело; кажется, тут ему и голову сломить...
смотришь - все удалось, все как по маслу пошло. Он счастлив и верит в свое
счастье, верит приметам. Он вообще очень суеверен. Его не любят, потому что
ему самому ни до кого дела нет, но уважают. Все его семейство состоит из
одного сынишки, в котором он души не чает и который, воспитанный таким
отцом, вероятно, пойдет далеко. "А Моргачонок в отца вышел", - уже и теперь
говорят о нем вполголоса старики, сидя на завалинках и толкуя меж собой в
летние вечера; и все понимают, что это значит, и уже не прибавляют ни слова.
______________
* Орловцы называют глаза гляделками, так же как рот едалом. (Прим.
И.С.Тургенева.)

Об Якове-Турке и рядчике нечего долго распространяться. Яков,
прозванный Турком, потому что действительно происходил от пленной турчанки,
был по душе - художник во всех смыслах этого слова, а по званию - черпальщик
на бумажной фабрике у купца; что же касается до рядчика, судьба которого,
признаюсь, мне осталась неизвестной, то он показался мне изворотливым и
бойким городским мещанином. Но о Диком-Барине стоит поговорить несколько
поподробнее.
Первое впечатление, которое производил на вас вид этого человека, было
чувство какой-то грубой, тяжелой, но неотразимой силы. Сложен он был
неуклюже, "сбитнем", как говорят у нас, но от него так и несло несокрушимым
здоровьем, и - странное дело - его медвежеватая фигура не была лишена
какой-то своеобразной грации, происходившей, может быть, от совершенно
спокойной уверенности в собственном могуществе. Трудно было решить с первого
разу, к какому сословию принадлежал этот Геркулес; он не походил ни на
дворового, ни на мещанина, ни на обеднявшего подьячего в отставке, ни на
мелкопоместного разорившегося дворянина - псаря и драчуна: он был уж точно
сам по себе. Никто не знал, откуда он свалился к нам в уезд; поговаривали,
что происходил он от однодворцев и состоял будто где-то прежде на службе; но
ничего положительного об этом не знали; да и от кого было и узнавать, - не
от него же самого: не было человека более молчаливого и угрюмого. Также
никто не мог положительно сказать, чем он живет; он никаким ремеслом не
занимался, ни к кому не ездил, не знался почти ни с кем, а деньги у него
водились; правда, небольшие, но водились.