Секундантов у нас не будет, но может быть свидетель.
- Кто именно, позвольте узнать?
- Да Петр.
- Какой Петр?
- Камердинер вашего брата. Он человек, стоящий на высоте современного
образования, и исполнит свою роль со всем необходимым в подобных случаях
комильфо.
- Мне кажется, вы шутите, милостивый государь.
- Нисколько. Обсудивши мое предложение, вы убедитесь, что оно исполнено
здравого смысла и простоты. Шила в мешке не утаишь, а Петра я берусь
подготовить надлежащим образом и привести на место побоища.
- Вы продолжаете шутить, - произнес, вставая со стула, Павел Петрович.
- Но после любезной готовности, оказанной вами, я не имею права быть на вас
в претензии... Итак, все устроено... Кстати, пистолетов у вас нет?
- Откуда будут у меня пистолеты, Павел Петрович? Я не воин.
- В таком случае предлагаю вам мои. Вы можете быть уверены, что вот уже
пять лет, как я не стрелял из них.
- Это очень утешительное известие.
Павел Петрович достал свою трость...
- Засим, милостивый государь, мне остается только благодарить вас и
возвратить вас вашим занятиям. Честь имею кланяться.
- До приятного свидания, милостивый государь мой, - промолвил Базаров,
провожая гостя.
Павел Петрович вышел, а Базаров постоял перед дверью и вдруг
воскликнул: "Фу ты, черт! как красиво и как глупо! Экую мы комедию отломали!
Ученые собаки так на задних лапах танцуют. А отказать было невозможно; ведь
он меня, чего доброго, ударил бы, и тогда... (Базаров побледнел при одной
этой мысли; вся его гордость так и поднялась на дыбы.) Тогда пришлось бы
задушить его, как котенка". Он возвратился к своему микроскопу, но сердце у
него расшевелилось, и спокойствие, необходимое для наблюдений, исчезло. "Он
нас увидел сегодня, - думал он, - но неужели ж это он за брата так
вступился? Да и что за важность поцелуй? Тут что-нибудь другое есть. Ба! да
не влюблен ли он сам? Разумеется, влюблен; это ясно как день. Какой
переплет, подумаешь!.. Скверно! - решил он наконец, - скверно, с какой
стороны ни посмотри. Во-первых, надо будет подставлять лоб и во всяком
случае уехать; а тут Аркадий... и эта божья коровка, Николай Петрович.
Скверно, скверно".
День прошел как-то особенно тихо и вяло. Фенечки словно на свете не
бывало; она сидела в своей комнатке, как мышонок в норке. Николай Петрович
имел вид озабоченный. Ему донесли, что в его пшенице, на которую он особенно
надеялся, показалась головня. Павел Петрович подавлял всех, даже Прокофьича,
своею леденящею вежливостью. Базаров начал было письмо к отцу, да разорвал
его и бросил под стол. "Умру, - подумал он, - узнают; да я не умру. Нет, я
еще долго на свете маячить буду". Он велел Петру прийти к нему на следующий
день чуть свет для важного дела; Петр вообразил, что он хочет взять его с
собой в Петербург. Базаров лег поздно, и всю ночь его мучили беспорядочные
сны... Одинцова кружилась перед ним, она же была его мать, за ней ходила
кошечка с черными усиками, и эта кошечка была Фенечка; а Павел Петрович
представлялся ему большим лесом, с которым он все-таки должен был драться.