Кровь его загоралась, как только он вспоминал о ней; он легко сладил бы с
своею кровью, но что-то другое в него вселилось, чего он никак не допускал,
над чем всегда трунил, что возмущало всю его гордость. В разговорах с Анной
Сергеевной он еще больше прежнего высказывал свое равнодушное презрение ко
всему романтическому; а оставшись наедине, он с негодованием сознавал
романтика в самом себе. Тогда он отправлялся в лес и ходил по нем большими
шагами, ломая попадавшиеся ветки и браня вполголоса и ее и себя; или
забирался на сеновал, в сарай, и, упрямо закрывая глаза, заставлял себя
спать, что ему, разумеется, не всегда удавалось. Вдруг ему представится, что
эти целомудренные руки когда-нибудь обовьются вокруг его шеи, что эти гордые
губы ответят на его поцелуи, что эти умные глаза с нежностью - да, с
нежностью остановятся на его глазах, и голова его закружится, и он забудется
на миг, пока опять не вспыхнет в нем негодование. Он ловил самого себя на
всякого рода "постыдных" мыслях, точно бес его дразнил. Ему казалось иногда,
что и в Одинцовой происходит перемена, что в выражении ее лица проявлялось
что-то особенное, что, может быть... Но тут он обыкновенно топал ногою или
скрежетал зубами и грозил себе кулаком.
А между тем Базаров не совсем ошибался. Он поразил воображение
Одинцовой; он занимал ее, она много о нем думала. В его отсутствие она не
скучала, не ждала его, но его появление тотчас ее оживляло; она охотно
оставалась с ним наедине и охотно с ним разговаривала, даже тогда, когда он
ее сердил или оскорблял ее вкус, ее изящные привычки. Она как будто хотела и
его испытать, и себя изведать.
Однажды он, гуляя с ней по саду, внезапно промолвил угрюмым голосом,
что намерен скоро уехать в деревню, к отцу... Она побледнела, словно ее что
в сердце кольнуло, да так кольнуло, что она удивилась и долго потом
размышляла о том, что бы это значило. Базаров объявил ей о своем отъезде не
с мыслию испытать ее, посмотреть, что из этого выйдет: он никогда не
"сочинял". Утром того дня он виделся с отцовским приказчиком, бывшим своим
дядькой, Тимофеичем. Этот Тимофеич, потертый и проворный старичок, с
выцветшими желтыми волосами, выветренным, красным лицом и крошечными
слезинками в съеженных глазах, неожиданно предстал перед Базаровым в своей
коротенькой чуйке из толстого серо-синеватого сукна, подпоясанный ременным
обрывочком и в дегтярных сапогах.
- А, старина, здравствуй! - воскликнул Базаров.
- Здравствуйте, батюшка Евгений Васильевич, - начал старичок и радостно
улыбнулся, отчего все лицо его вдруг покрылось морщинами.
- Зачем пожаловал? За мной, что ль, прислали?
- Помилуйте, батюшка, как можно! - залепетал Тимофеич (он вспомнил
строгий наказ, полученный от барина при отъезде). - В город по господским
делам ехали да про вашу милость услыхали, так вот и завернули по пути, то
есть - посмотреть на вашу милость... а то как же можно беспокоить!
- Ну, не ври, - перебил его Базаров.