И такая надутая эта нынешняя молодежь! Спросишь
иного: какого вина вы хотите, красного или белого? "Я имею привычку
предпочитать красное!" - отвечает он басом и с таким важным лицом, как будто
вся вселенная глядит на него в это мгновение...
- Вам больше чаю не угодно? - промолвила Фенечка, просунув голову в
дверь: она не решалась войти в гостиную, пока в ней раздавались голоса
споривших.
- Нет, ты можешь велеть самовар принять, - отвечал Николай Петрович и
поднялся к ней навстречу. Павел Петрович отрывисто сказал ему: bon soir*, и
ушел к себе в кабинет.
______________
* добрый вечер (франц.).



XI



Полчаса спустя Николай Петрович отправился в сад, в свою любимую
беседку. На него нашли грустные думы. Впервые он ясно сознал свое
разъединение с сыном; он предчувствовал, что с каждым днем оно будет
становиться все больше и больше. Стало быть, напрасно он, бывало, зимою в
Петербурге по целым дням просиживал над новейшими сочинениями; напрасно
прислушивался к разговорам молодых людей; напрасно радовался, когда ему
удавалось вставить и свое слово в их кипучие речи. "Брат говорит, что мы
правы, - думал он, - и, отложив всякое самолюбие в сторону, мне самому
кажется, что они дальше от истины, нежели мы, а в то же время я чувствую,
что за ними есть что-то, чего мы не имеем, какое-то преимущество над нами...
Молодость? Нет: не одна только молодость. Не в том ли состоит это
преимущество, что в них меньше следов барства, чем в нас?"
Николай Петрович потупил голову и провел рукой по лицу.
"Но отвергать поэзию? - подумал он опять, - не сочувствовать
художеству, природе?.."
И он посмотрел кругом, как бы желая понять, как можно не сочувствовать
природе. Уже вечерело; солнце скрылось за небольшую осиновую рощу, лежавшую
в полверсте от сада: тень от нее без конца тянулась через неподвижные поля.
Мужичок ехал рысцой на белой лошадке по темной узкой дорожке вдоль самой
рощи; он весь был ясно виден, весь, до заплаты на плече, даром что ехал в
тени; приятно-отчетливо мелькали ноги лошадки. Солнечные лучи с своей
стороны забирались в рощу и, пробиваясь сквозь чащу, обливали стволы осин
таким теплым светом, что они становились похожи на стволы сосен, а листва их
почти синела и над нею поднималось бледно-голубое небо, чуть обрумяненное
зарей. Ласточки летали высоко; ветер совсем замер; запоздалые пчелы лениво и
сонливо жужжали в цветах сирени; мошки толклись столбом над одинокою, далеко
протянутою веткою. "Как хорошо, Боже мой!" - подумал Николай Петрович, и
любимые стихи пришли было ему на уста; он вспомнил Аркадия, Stoff und Kraft
- и умолк, но продолжал сидеть, продолжал предаваться горестной и отрадной
игре одиноких дум. Он любил помечтать; деревенская жизнь развила в нем эту
способность. Давно ли он так же мечтал, поджидая сына на постоялом дворике,
а с тех пор уже произошла перемена, уже определились, тогда еще неясные,
отношения...