скончалась в
Петербурге, когда муж ее находился еще в полной силе. Положение Анны после
смерти отца было очень тяжело. Блестящее воспитание, полученное ею в
Петербурге, не подготовило ее к перенесению забот по хозяйству и по дому, -
к глухому деревенскому житью. Она не знала никого решительно в целом
околотке, и посоветоваться ей было не с кем. Отец ее старался избегать
сношений с соседями; он их презирал, и они его презирали, каждый по-своему.
Она, однако, не потеряла головы и немедленно выписала к себе сестру своей
матери, княжну Авдотью Степановну Х...ю, злую и чванную старуху, которая,
поселившись у племянницы в доме, забрала себе все лучшие комнаты, ворчала и
брюзжала с утра до вечера и даже по саду гуляла не иначе как в сопровождении
единственного своего крепостного человека, угрюмого лакея в изношенной
гороховой ливрее с голубым позументом и в треуголке. Анна терпеливо выносила
все причуды тетки, исподволь занималась воспитанием сестры и, казалось, уже
примирилась с мыслию увянуть в глуши... Но судьба сулила ей другое. Ее
случайно увидел некто Одинцов, очень богатый человек лет сорока шести,
чудак, ипохондрик, пухлый, тяжелый и кислый, впрочем, не глупый и не злой;
влюбился в нее и предложил ей руку. Она согласилась быть его женой, - а он
пожил с ней лет шесть и, умирая, упрочил за ней все свое состояние. Анна
Сергеевна около года после его смерти не выезжала из деревни; потом
отправилась вместе с сестрой за границу, но побывала только в Германии;
соскучилась и вернулась на жительство в свое любезное Никольское, отстоявшее
верст сорок от города ***. Там у ней был великолепный, отлично убранный дом,
прекрасный сад с оранжереями: покойный Одинцов ни в чем себе не отказывал. В
город Анна Сергеевна являлась очень редко, большею частью по делам, и то
ненадолго. Ее не любили в губернии, ужасно кричали по поводу ее брака с
Одинцовым, рассказывали про нее всевозможные небылицы, уверяли, что она
помогала отцу в его шулерских проделках, что и за границу она ездила
недаром, а из необходимости скрыть несчастные последствия... "Вы понимаете
чего?" - договаривали негодующие рассказчики. "Прошла через огонь и воду", -
говорили о ней; а известный губернский остряк обыкновенно прибавлял: "И
через медные трубы". Все эти толки доходили до нее, но она пропускала их
мимо ушей: характер у нее был свободный и довольно решительный.
Одинцова сидела, прислонясь к спинке кресел, и, положив руку на руку,
слушала Базарова. Он говорил, против обыкновения, довольно много и явно
старался занять свою собеседницу, что опять удивило Аркадия. Он не мог
решить, достигал ли Базаров своей цели. По лицу Анны Сергеевны трудно было
догадаться, какие она испытывала впечатления: оно сохраняло одно и то же
выражение, приветливое, тонкое; ее прекрасные глаза светились вниманием, но
вниманием безмятежным. Ломание Базарова в первые минуты посещения неприятно
подействовало на нее, как дурной запах или резкий звук; но она тотчас же
поняла, что он чувствовал смущение, и это ей даже польстило.