Очень
забавляют меня шторы в моей комнате. Они когда-то были зеленые, но пожелтели
от солнца: по ним черными красками написаны сцены из д'арленкуровокого
"Пустынника". На одной шторе этот пустынник, с огромнейшей бородой, глазами
навыкате и в сандалиях, увлекает в горы какую-то растрепанную барышню; на
другой - происходит ожесточенная драка между четырьмя витязями в беретах и с
буфами на плечах; один лежит, en raccourci {в ракурсе (франц.).}, убитый -
словом, все ужасы представлены, а кругом такое невозмутимое спокойствие, и
от самых штор ложатся такие кроткие отблески на потолок... Какая-то душевная
тишь нашла на меня с тех пор, как я здесь поселился; ничего не хочется
делать, никого не хочется видеть, мечтать не о чем, лень мыслить; но думать
не лень: это две вещи разные, как ты сам хорошо знаешь. Воспоминания детства
сперва нахлынули на меня... куда я ни шел, на что ни взглядывал, они
возникали отовсюду, ясные, до малейших подробностей ясные, и как бы
неподвижные в своей отчетливой определенности... Потом эти воспоминания
сменились другими, потом... потом я тихонько отвернулся от прошедшего, и
только осталось у меня в груди какое-то дремотное бремя. Вообрази! сидя на
плотине, под ракитой, я вдруг неожиданно заплакал и долго бы проплакал,
несмотря на свои уже преклонные лета, если бы не устыдился проходившей бабы,
которая с любопытством посмотрела на меня, потом, не обращая ко мне лица,
прямо и низко поклонилась и прошла мимо. Я бы очень желал остаться в таком
настроении (плакать, разумеется, я уже больше не буду) до самого моего
отъезда отсюда, то есть до сентября месяца, и очень был бы огорчен, если б
кто-нибудь из соседей вздумал посетить меня. Впрочем, опасаться этого,
кажется, нечего; у меня же и нет близких соседей. Ты, я уверен, поймешь
меня; ты знаешь сам по опыту, как часто бывает благотворно уединение... Оно
мне нужно теперь, после всяческих странствований.
А скучать я не буду. Я привез с собой несколько книг, и здесь у меня
библиотека порядочная. Вчера я раскрыл все шкафы и долго рылся в
заплесневших книгах. Я нашел много любопытных, прежде мною не замеченных
вещей: "Кандида" в рукописном переводе 70-х годов; ведомости и журналы того
же времени; "Торжествующего хамелеона" (то есть Мирабо); "Le Paysan
perverti" {"Развращенного крестьянина" (франц.).} и т. д. Попались мне
детские книжки, и мои собственные, и моего отца, и моей бабки, и даже,
представь себе, моей прабабки: на одной ветхой-ветхой французской
грамматике, в пестром переплете, написано крупными буквами: Ce livre
appartient a m-lle Eudoxie de Lavrine {Эта книга принадлежит девице Евдокии
Лавриной (франц.).} и выставлен год - 1741. Я увидал книги, привезенные мною
когда-то из-за границы, между прочим гетевского "Фауста". Тебе, может быть,
неизвестно, что, было время, я знал "Фауста" наизусть (первую часть,
разумеется) от слова до слова; я не мог начитаться им...